В последние годы понятие «тюркский мир» все чаще звучит в политическом, культурном и академическом дискурсе Евразии. Организация тюркских государств рассматривает общность истории, языка, культуры и идентичности как одну из важных основ сотрудничества между государствами-членами. В концептуальном документе «Видение тюркского мира – 2040» также ставится задача дальнейшего углубления координации и взаимодействия между ними.
Как языковое, культурное и цивилизационное понятие «тюркский мир» имеет под собой объективные основания. Тюркские народы объединяют многочисленные исторические, лингвистические и культурные связи. Однако если языково-культурную общность трактовать как свидетельство исторической, а тем более политической или территориальной принадлежности, возникает принципиальный вопрос: означает ли присутствие в том или ином регионе народов, говорящих на тюркских языках, что этот регион исторически является частью некоего единого политического пространства «тюркского мира»? Дополнительные возможности для осмысления этого вопроса дает обращение к многослойной истории Синьцзяна.
Недавно опубликованные в Китае книги «История Синьцзянского региона Китая» (《中国新疆地区历史》) и «История религий Синьцзянского региона Китая» (《中国新疆地区宗教史》) предлагают значительный исторический материал для такого анализа. Рассматривая соответственно общую историю региона и историю его религий, авторы представляют развитие Синьцзяна не как однолинейный процесс, связанный с одним народом, языком или вероисповеданием, а как многовековую историю миграций и взаимодействия различных народов, сосуществования религий и постоянных контактов между цивилизациями. Одновременно в обеих работах история региона рассматривается в контексте формирования и развития многонационального китайского государства.
При обсуждении соотношения Синьцзяна и «тюркского мира» прежде всего необходимо разграничивать языковые, этнические, культурно-цивилизационные и государственно-политические категории. Уйгурский, казахский, кыргызский, узбекский и турецкий языки относятся к тюркской языковой семье. Между рядом народов Синьцзяна и народами Центральной Азии исторически существуют многочисленные связи в языке, обычаях, литературе, музыке, искусстве и повседневной культуре. Это объективная часть истории региона.
Однако языковое родство свидетельствует прежде всего о генетических и исторических связях между языками. Само по себе оно не означает тождества народов и тем более не определяет историческую или политическую принадлежность территории.
Подобных примеров немало в мировой истории. Английский, немецкий и нидерландский относятся к германской группе языков, однако из этого не следует существование единого политического «германского пространства». Французский, испанский и итальянский принадлежат к романской группе, но языковое родство этих народов также не является основанием для определения или пересмотра государственных границ.
Языки могут распространяться поверх государственных границ. Культурные традиции могут быть общими для народов, проживающих в разных странах. Этнические группы могут исторически расселяться по обе стороны современных границ. Однако процессы формирования государств и территорий никогда не определялись исключительно языковым фактором.
Поэтому прямой переход от утверждения «население говорит на тюркском языке» к выводу о том, что определенная территория имеет соответствующую историко-политическую принадлежность, означает смешение двух принципиально разных категорий: языковой классификации и истории государственности.
Одна из особенностей книги «История Синьцзянского региона Китая» заключается в том, что история региона рассматривается в длительной исторической перспективе.
Исследование охватывает период от древности до современности и показывает, что историческое развитие Синьцзяна не начинается с появления какого-либо одного народа или государства. Оно формировалось в ходе длительных миграций населения, взаимодействия этнических групп, смены политических образований и контактов различных цивилизаций.
В разные эпохи на территории современного Синьцзяна жили и действовали саки, юэчжи, усуни, цяны, хунну, ханьцы, согдийцы, сяньбийцы, жужани, тюрки, уйгуры, монголы и другие народы и группы населения. Тюрки и позднейшие тюркоязычные народы, несомненно, являются важной частью истории региона. Однако они не исчерпывают ее содержания и не могут служить единственной отправной точкой для объяснения всей предшествовавшей истории Синьцзяна.
Здесь возникает важный методологический вопрос. Длительное присутствие того или иного народа на определенной территории само по себе не означает, что эта территория навсегда приобретает исключительную этническую принадлежность.
В противном случае практически любой регион Евразии, переживавший миграции населения, смену государств и культурное взаимодействие, можно было бы в разные исторические периоды относить к совершенно различным современным политическим пространствам. При таком подходе исторический анализ неизбежно подменяется ретроспективным перенесением современных политических и национальных категорий в далекое прошлое.
Особенно очевидно это применительно к Центральной Евразии, где на протяжении тысячелетий перемещались народы, возникали и исчезали государства, менялись политические центры, торговые маршруты и административные границы.
В книге большое внимание уделяется и другой стороне истории Синьцзяна – эволюции системы государственного управления регионом. Авторы прослеживают ее от учреждения при династии Хань Протектората Западного края, через танские административные структуры Аньси и Бэйтин, до института Илийского генерал-губернатора в период династии Цин и образования провинции Синьцзян в 1884 году.
Таким образом, при изучении истории региона предлагается учитывать не только миграции народов евразийских степей, но и развитие государственных институтов, экономические связи, административное управление, перемещение населения и длительное взаимодействие между различными частями Китая и сопредельными пространствами Евразии.
Попытка определить историческую сущность Синьцзяна только через один языковой или этнический признак неизбежно оставляет за пределами анализа значительную часть его сложной истории.
Если общая история региона показывает невозможность объяснить Синьцзян через историю одного народа, то «История религий Синьцзянского региона Китая» обращает внимание на другую важную сторону вопроса.
Религиозное развитие Синьцзяна также невозможно представить как прямую и непрерывную историю одного конфессионального пространства. На разных исторических этапах здесь существовали древние местные верования, получили распространение зороастризм и буддизм, позднее появились даосизм, несторианство и манихейство. На протяжении значительного периода буддизм являлся одной из ведущих религий региона.
Ислам начал проникать в южные районы Синьцзяна приблизительно в конце IX – начале X века. Его распространение продолжалось несколько столетий, и лишь позднее ислам постепенно занял доминирующее положение среди значительной части местного населения. При этом религиозное многообразие региона полностью не исчезло. Эта историческая последовательность имеет принципиальное значение.
Современную религиозную принадлежность населения нельзя механически переносить на события двухтысячелетней и более ранней истории. Религиозная культура предков современных народов региона неоднократно менялась и испытывала воздействие различных духовных и культурных традиций. Таким образом, этническая принадлежность, язык и религия в истории Синьцзяна никогда не составляли раз и навсегда заданного и неразрывного единства.
Об этом свидетельствует и историко-культурное наследие региона. Буддийские пещерные комплексы, фрески и письменные памятники Кучи, Хотана и Гаочана, а также свидетельства присутствия зороастризма, несторианства и манихейства показывают Синьцзян как пространство длительного взаимодействия различных религий и цивилизаций. Если описывать его историю исключительно как последовательное формирование тюркско-исламского пространства, за рамками такого нарратива окажется значительная часть доисламской истории и богатейший пласт культурного наследия региона.
Синьцзян расположен в глубине Евразийского континента. Одной из наиболее характерных черт его истории была не изолированность и не принадлежность к единственной культурной традиции, а, напротив, его связующая роль.
На протяжении веков здесь встречались люди, товары, технологии, художественные традиции и религиозные идеи, приходившие из Центрального Китая, Монгольского нагорья, Центральной, Южной и Западной Азии.
Благодаря этому Синьцзян стал одним из наиболее характерных пространств цивилизационного обмена вдоль древнего Шелкового пути. Именно поэтому признание глубоких историко-культурных связей Синьцзяна с Центральной Азией и тюркоязычными народами не должно вести к упрощенному выводу о его исключительной принадлежности к одной культурной или исторической традиции.
Связь не означает тождества. Языковое родство не означает политической принадлежности. Культурная общность также сама по себе не является основанием для территориальных выводов.
История Центральной Евразии в принципе плохо укладывается в представление о строго разделенных цивилизационных пространствах. На протяжении столетий здесь существовали многочисленные пересекающиеся идентичности и связи. Одни и те же территории могли одновременно быть частью нескольких культурных, торговых и интеллектуальных пространств, не образуя при этом единого государства.
Именно такой подход позволяет одновременно признавать реальные исторические связи Синьцзяна с Центральной Азией и рассматривать историю региона в контексте исторического развития Китая.
С академической точки зрения понятия «тюркские языки», «культура тюркских народов», «тюркское культурное наследие» и «взаимодействие тюркских культур» являются вполне обоснованными и значимыми направлениями исследований.
Исторические связи Синьцзяна с Казахстаном, Кыргызстаном, Узбекистаном и другими территориями Центральной Азии в области языка, литературы, музыки, традиций и повседневной культуры также заслуживают глубокого и объективного изучения.
Однако такие исследования требуют нескольких принципиальных разграничений. Языковое понятие не должно автоматически превращаться в территориальное. Культурное единство не является категорией государственного суверенитета. Этническое родство не означает политической принадлежности. В этом состоит одно из важных значений книг «История Синьцзянского региона Китая» и «История религий Синьцзянского региона Китая». Они позволяют выйти за рамки попыток объяснить Синьцзян через призму одного народа, языка или религии.
Тюркский культурный компонент занимает важное место в истории Синьцзяна. Его связи с Центральной Азией также являются неотъемлемой частью истории региона. Однако современная этническая, языковая и религиозная структура Синьцзяна не существовала в неизменном виде с древнейших времен. Она складывалась на протяжении столетий под воздействием миграций населения, взаимодействия народов, распространения религий, деятельности государственных институтов и постоянных контактов между цивилизациями.
В этом контексте и само понятие «тюркский мир» требует точности. Оно обладает очевидным содержанием как языковое, культурное, историческое и современное пространство сотрудничества тюркских государств и народов. Однако его использование в качестве категории историко-территориальной или государственно-политической принадлежности приводит к смешению разных уровней исторического анализа.
Показательно, что современная Организация тюркских государств представляет собой межправительственный механизм сотрудничества суверенных государств. Ее документы подчеркивают общность истории, языка, культуры и идентичности, но одновременно основываются на принципах суверенного равенства государств, территориальной целостности, нерушимости границ и невмешательства во внутренние дела. Таким образом, культурная и языковая общность может пересекать государственные границы, не ставя под сомнение сами эти границы.
Для Казахстана такое разграничение имеет особое значение. Республика Казахстан является одним из государств-основателей Организации тюркских государств и последовательно выступает за укрепление культурных, языковых, образовательных, экономических и гуманитарных связей внутри тюркского мира. При этом казахстанский подход не предполагает превращения тюркской общности в геополитический или территориальный проект. Президент Касым-Жомарт Токаев в 2026 году прямо подчеркнул, что Организация тюркских государств «не геополитический проект и не военная организация», определив ее прежде всего как площадку торгово-экономического, технологического, цифрового и культурно-гуманитарного сотрудничества. Такой подход соответствует и базовым принципам самой ОТГ, предусматривающим уважение суверенного равенства, территориальной целостности, нерушимости международно признанных границ и невмешательство во внутренние дела государств.
Эта логика последовательно проявляется и в отношениях Казахстана с Китаем. Республика Казахстан исходит из принципов взаимного уважения суверенитета и территориальной целостности и невмешательства во внутренние дела. В Совместном заявлении Республики Казахстан и Китайской Народной Республики от 3 июля 2024 года стороны подтвердили приверженность этим принципам, выступили против внешнего вмешательства во внутренние дела и политизации вопросов прав человека. Казахстан также подтвердил свою неизменную приверженность принципу «одного Китая», согласно которому Правительство Китайской Народной Республики является единственным законным правительством, представляющим весь Китай. Эта позиция является частью устойчивой внешнеполитической линии Казахстана и неоднократно подтверждалась в двусторонних документах и официальных заявлениях.
В таком контексте исторические, языковые и культурные связи казахов и других тюркоязычных народов с населением Синьцзяна могут и должны рассматриваться как важная часть общего наследия Центральной Евразии, не вступая при этом в противоречие с принципами государственного суверенитета и территориальной целостности. Для Казахстана тюркское культурное наследие, центральноазиатская региональная идентичность и стратегическое партнерство с Китаем не являются взаимоисключающими категориями. Напротив, их сочетание отражает характерную для Казахстана внешнеполитическую модель, основанную на уважении международного права, добрососедстве, невмешательстве во внутренние дела и развитии культурных связей без их политизации. Именно такое разграничение культурной общности и государственно-политической принадлежности создает наиболее устойчивую основу для сотрудничества в сложном и многообразном пространстве современной Евразии.
